Все мы - люди. И с каждым бывает, когда
Солнце счастья заходит за тучи.
Я хотел бы поведать вам свой, господа,
Очень мрачный, но жизненный случай.

Это в майскую ночь приключилось со мной,
Я гулял и дышал свежим бризом.
Небо взор ублажало огромной луной,
Не суля неприятных сюрпризов.

Наслаждаясь прохладой, я медленно брёл,
Размышляя неспешно о жизни.
Вспоминал, сколько мудрых я книжек прочёл;
Сколько пользы принёс я отчизне.

Полон сил и любви, будто в сказочном сне,
Я вдыхал и не мог надышаться!
До поляны дошёл и подумалось мне:
"Эх, пойти бы сейчас искупаться!"

Среди спящей поляны раскинулся пруд
Расчудесною чистою гладью.
А вдоль брега красавицы-ивы растут
Нависая плакучею прядью.

Снял я шорты, сорочку, трусы, сапоги.
Сбросил шляпу небрежным движеньем.
И слегка неуклюже стянул я носки,
Предвкушая души упоенье.

Словно фея, я в тёплую воду вошёл,
Безмятежную гладь нарушая.
И стоял по колено в пруду голышом,
Мускулистою грудью играя.

Я ладонью водицу игриво черпнул
В отраженьи луна колыхнулась.
С белоснежной улыбкой на небо взглянул
И луна мне в ответ улыбнулась.

Вдруг я мудрость постиг, как апостол святой,
В единеньи с Богиней-природой:
"Только с воздухом, солнцем, землёй и водой
Человек насладится свободой!"

Я природы дарам эту оду пою!
Ярким звёздам и небу! О, боже!..
И тебе, свет луны, что ласкаешь мою,
Бархатистую смуглую кожу.

Я не только в поэзии рьяный педант,
Но и в музыке я привередлив.
У меня от природы альтовый дискант,
И в общеньи я в меру кокетлив.

Я журчал свою песню в ночной тишине.
Как дитя, в свете звёзд я купался.
И пьянящей волною блаженства во мне
Словно кровью, весь мир растекался!

Как дельфина самец, я нырнул и поплыл,
Загребая вальяжно рукою.
Я смеялся! Я просто был счастлив. Я жил!
Мне вторила природа покоем.

Мудрость вновь поспешила в мой ум снизойти.
И согрела мне знанием душу:
"Счастье вечно, несчастья - отрезки пути.
Радость в сердце, а горе - снаружи!"

И как пушкинский витязь, я вышел из вод,
Разрезая морские пучины.
Аки лебедь-царевна затмил небосвод,
Красотой молодого мужчины.

И струилась капель по моим телесам
И могучую плоть щекотала.
А лесную округу поила роса,
Будто жажду её утоляла.

Я стоял, богатырский свой стан созерцал,
Красотой его форм вдохновлялся.
Ведь от папеньки торс по наследству я взял,
А от бабушки юмор достался.

Мне от матушки вдумчивый взгляд перепал,
А от дедушки - острое зренье.
Я от прадеда слух музыкальный вобрал,
От прабабушки - гибкость мышленья.

Этот пресс - ни единой жиринки на нём!
Эти кудри, что пышно чернеют...
И глаза мои страсть излучают огнём!
Да и кожа - не сыщешь нежнее...

И достоинства те воплотились во мне,
Отовсюду я слышу: "Ах, душка!"
И поэтому знаю я цену себе,
И не выберу в жёны дурнушку.

Я массаж головы сделал в зоне Брока,
Не без хруста размял поясницу.
А потом, помассировав икры слегка,
Захотел перейти к ягодицам.

Но внезапно услышал я шорох в кустах.
И почуял: за мною следили.
Словно током, сквозь тело пронзил меня страх.
Я утратил рассудок и силы...

Из кустов тут же выпрыгнул страшный урод,
Бесконечной слюной истекая.
Он обдал меня вонью, разинув свой рот,
И единственным глазом моргая.

Хрипло рявкнул дикарь, приближаясь ко мне:
"Не угодно ль любовью заняться?"
На карачки я встал, повернувшись к луне,
Чтобы в муках красой любоваться.

Но урод заорал: "Ты не понял, мужик!"
Повалив меня наземь спиною.
Оседлал и издал ужасающий рык.
Я расплакался, сдавшись без боя...

Снова мудрое знанье сошло, как с небес,
На мгновенье доставив мне радость:
"В поединке с врагом - будь он ведьма, иль бес.
Никогда не показывай слабость".

Осмелев, я решил распознать его пол,
И за грудь ухватил что есть силы.
Существо, разодрав свой дырявый подол,
Любопытство моё утолила.

По движениям ведьмы я быстро смекнул:
У неё далеко я не первый...
Я утёр свои слёзы, поглубже вдохнул
И вскричал: "Не желаю быть жертвой!!!"

Голос с неба звучал всё мудрей и мудрей,
Озарил он меня афоризмом:
"Жизнь - есть бремя, что давит ещё тяжелей,
Если смотришь на всё с пессимизмом".

Я пытался кусаться, щипаться, кричать.
На победу питал я надежды.
Но она продолжала лохмотья снимать,
И осталась совсем без одежды.

Тут старуха мне хрипло шепнула: "Ты мой!"
И к траве мои кисти прижала.
Прорычала: "Веди себя тихо, ковбой!"
И ко мне вислой грудью припала.

Что творила она, то не в сказке сказать.
Впрочем, сравнивать было мне не с кем...
Но кудесница бабка - таких поискать...
Хоть и зрелище было премерзким.

И царапала грудь мне когтями она,
Завывая в мощнейшем экстазе.
Мой испуганный лик, звёзды, пруд и луна
Отражались в единственном глазе.

Нет причин излагать то, что я испытал.
Я поэт и мне чужда постылость.
Я надеюсь, ребёнок, что в ней я зачал,
Не прознает, как всё приключилось...

Я молитвы прочёл и услышал их Бог,
Ниспослав мне благую доктрину:
"Мудрецы из всего извлекают урок.
Ты не мальчик уже. Ты - мужчина..."

Как индийский брахман, я моментом прозрел,
И открылось мне в ясном свеченьи:
"Быть игрушкой для женщин - мой скорбный удел.
В этом суть моего назначенья..."

Не найти мне ругательств, чтоб чувства излить!
Я лежал и рыдал как девица...
От обиды мне волком хотелось завыть!
И в песок с головою зарыться...

Для богатой принцессы берёг я себя,
Чтобы делить с нею ложе и пищу.
Но свела меня стерва, злодейка-судьба
С безобразной лесною бабищей...

Я до встречи с ней был озорной мальчуган.
Был наивный, доверчивый, милый.
Она вторглась в мой мир, как бездушный тиран
И мою чистоту осквернила...

Будто гром, снизошла снова мудрость ко мне
И явилась венцом моих знаний:
"Наперёд быть уверенным в завтрашнем дне
У нас нет никаких оснований!"

Тут коварная ведьма достала топор
И уставилась, хитро прищурясь.
Я ей молча кивнул: лучше смерть, чем позор.
Всё равно со стыда окочурюсь...

Но старуха, в свой глаз лихо вставив пенсне,
И, ощерясь в улыбке щербатой,
Высекала зарубку на старой сосне
И сипела сквозь смех: "Триста пятый!"

А затем, на прощание сказав: "Ты пиши...",
С виноватым лицом улыбнулась.
Улюлюканьем зычным меня оглушив,
Как сохатый, сквозь лес ломанулась.

Я воззвал к небесам, чтоб причину узнать;
Чтоб на сердце мне не было больно.
Но ответил Господь: "Слушай, дай мне поспать!
Всё. С тебя на сегодня довольно".

Натянул я носки, деловито сопя,
А затем и ковбойскую шляпу.
"Спи, Отец мой. Не буду будить я Тебя!"
Бог ответил раскатистым храпом.

Резкий хруст не поодаль я вновь услыхал,
И опять помутнел мой рассудок.
Там какой-то мужчина в деревьях мелькал:
Он запихивал в тубус рисунок.

Я вгляделся во тьму и увидел мольберт.
Копошился художник за ёлкой!
Полосатые гольфы. С помпоном берет.
Длинный шарфик. Усы с эспаньолкой.

Знать, пока я в страданьях стенал и вопил,
Он спокойно писал эту сцену?!
На несчастье чужом он нажиться решил,
Чтоб продать за высокую цену?!

Осерчав, я хотел было крикнуть "Эй, ты!"
Чтоб спросить, - почему не вступился?
Но решив не накликать повторной беды,
Я заплакал и прочь удалился.

* * *

Был я зол, но чуть позже творца я простил,
Хоть он трус и способен на гадость.
Он старался. Он душу в картину вложил.
Он мечтал подарить людям радость!

В галерее он вывесил эту мазню,
Где на мне восседает та тётка.
И назвал её в стиле гламурного "ню":
"Аполлон, соблазнивший уродку".

* * *

Много лет пронеслось... Да и я повзрослел,
И познал радость секса с другою.
Только тот инцидент в мою память засел.
Бередит он мне душу, не скрою.

Круг друзей и работа, супруга и дочь,
- Скромный штрих моей будничной прозы.
Но лишь стоит мне вспомнить ту жуткую ночь,
Как из глаз моих капают слёзы...


январь 2008
В ОГЛАВЛЕНИЕ