Думал-думал и решил свалить в Канаду. Сказано — сделано: собрал свои монатки, продал квартиру и переехал. По профессии я — автомеханик. Движок перебрать могу, цилиндры на винторезке расточить умею, прокладочки со шлангами заменю, чтоб не тёк и не троил. Да и днище, если нужно, подварю, в иномарках хоть всю электронику перепаяю, у кузова жестяночку выправлю, краску умело положу. И трансмиссию отлажу, чтоб как часы. В Канаде хороший автомеханик — человек нужный. Люди там без машин не могут, так что обустраивался я недолго.
В новом городе заебись — зайцы дикие вокруг бегают, олени у тебя прямо в саду гадят, домины в центре высоченные — там в них миллионеры сидят. Правда, китайцев дохуища и стоматологи, суки жлобские, за ремонт зубов бабло дерут в три шкуры. Но китайцы — это мелочь: если на небо смотреть почаще, то их как-будто бы и нет. Зубы тоже редко болят, если козинаки не грызть каждые пять минут. Главное, что тут воздух чище и народ интеллигентнее. Мне здесь нравится!
Хотя, китайцы всё равно расстраивают. Вроде бы у них там в политике коммунизм и в философии Дао — то есть в мыслях чистота и в поступках дисциплина. А ведь ебливые — хуже кроликов!
Я давно приметил: чем беднее нация — тем ебливее, прости меня господи. Не знаю что и думать — либо им даосизм запрещает контрацепцией пользоваться, либо стиль жизни у них скотский такой: ебстись день и ночь, а потом чужие земли, как татары, набегами заселять...
Но это всё цветочки, так как сама история случилась со мной в 2018-м году — во время всемирного потопа.
Проснулся в субботу — лёгкий бодун. Я в пятницу в баре набираюсь, а потом домой спать иду — так все канадцы делают. Всю неделю в офисах мельтешат — деньги ебанические заколачивают, а по вечерам, в пятницу, в барах пиво с куриными крылышками жрут и хоккей по телеку смотрят. Ну, и я тоже как они. А в субботу утром — одни бегают, а другие кофе хуярят — от пятничного бодуна отходят.
А я не бегаю и кофе не пью — для сердца вредно. Я банкой пивка с утра поправлюсь и на диван — телек зырю. Правда, книжки я иногда тоже почитываю. Ежели никаких книжек не читать, совсем отупеть можно.
В общем, сижу, кино смотрю про "Невероятного Халка" (такой большой, зелёный злобный мужик — всех без разбору пиздит), и вдруг хуяк — брекинг ньюс. То есть, экстренный выпуск. А там баба говорит, что только что в солнце метеорит заебошил, и ролик показывает, как огромная чёрная хуйня в светило врезалась.
Я думаю: "Ну и хуй бы с ней — мало ли чего по небу летает. Всё равно, если упадёт, то вряд ли на Канаду. Может, на Харьков или на Африку, но на Канаду вряд ли — американская ПВО собьёт".
Тут на экране опять баба появляется и говорит с улыбкой, что метеорит на солнце сгорел, но от него оторвался маленький осколочек. А в диаметре этот осколочек триста пятьдесят километров и температурой восемьсот тысяч градусов. И что, дескать, он от солнца отлетел и прямо на Антарктиду ёбнулся — в самый центр. И опять фотку показывают — снимок из космоса.
Смотрю — в самом деле — в центре льдины дыра огроменная, а голос бабы за кадром поясняет, что метеорит аж сквозь неё прошёл. То есть пиздец какой он был горячий. А я думаю: "И хуль мне теперь — заплакать что-ли? Пингвинам зато заебись — они в этой дырке как в бассейне купаться будут, и морские львы им больше не страшны. А потом, Антарктида от этого даже красивше стала. Раньше была корявой ледышкой, а теперь на бублик похожая — с дыркой посередине". Короче, не вижу оснований для паники.
Вдруг, раз — снова та баба в телевизоре. Только что улыбалась, а теперь испуганная какая-то, даже немного зарёваная. Заикается и говорит, что, мол, вся центральная часть Антарктиды сразу же растаяла, а от удара океаны всколыхнулись, и что на север по всей планете охуенная волна пошла — только что Австралия с Аргентиной пиздою накрылись.
Ну, она-то конечно по-другому выразилась, по-научному как-то. Просто я английский не очень хорошо знаю — мне по работе не надо. Вот и понял с её слов, что волна не просто большая, а охуенная. Тут баба дополнила, что волна минут через десять до Канады дойдёт и её примерная высота оценивается в полтора километра.
"Подумаешь, хуйня какая" — говорю себе. "У нас местность тысяча шестьсот метров над уровнем моря, так что, если до нас дойдёт, то нам похую". Однако, в гараж сбегал. У меня там лодка лежит надувная — на всякий случай держу. Вдруг потоп случится — все утонут, а я на лодке выплыву. Это потому что я практичный и запасливый. Вернулся из гаража, поднялся к себе наверх, лодку надул, гляжу — по телеку помехи пошли. "Ну, точно..." — думаю, "Наверное, волна телестудию смыла. И кино про Халка теперь, блядь, не досмотрю..."
В окно выглянул, а там... Еп…понский трубочист! За окном раньше олени паслись, ёлки росли, а теперь вообще ни хуя нет: одна только вода и бескрайние просторы. У меня дом-то на холме стоит — на отшибе, так вода прямо под балкон и подошла. "Ну, падла, метеорит!" — думаю. "Хорошо, что хоть только половина Антарктиды растаяла. А то бы и мой дом тоже смыло..."
Вышел на балкон, харкнул в воду, стою и размышляю. "Делать-то теперь что? В супермаркет не сходишь, телек не посмотришь, на шоппинг не съездишь — "Понтиак" мой в гараже затопило. Стою, грущу, и тут мысль прошибла как молнией: "Ебать меня в сисю — я ж канадский гражданин!"
А в башке сразу клятва верности королеве всплыла — как "Атчинаш" прямо. Я, по правде говоря, "Атчинаш" наизусть не знаю — не читал. Но просто слышал, что говорится так в народе, мол, "выучить как Атчинаш". Чувствую, тоска сердце защемила. Не пойму что нашло, но все мысли о королеве: "Как она там сейчас? Вдруг ей без меня хуёво?" В общем, думал недолго — спустил лодку на воду, слез в неё с балкона и отчалил.
"Бля!" — думаю. "В гараже карта мира осталась — ехать-то куда? Кажись, Британия с Харьковом от Канады справа, а Япония и Чукотка — слева. А у меня дом окнами на север выходит — значит, чтобы в Британию попасть, надо от балкона направо ехать. А если с пути собьюсь или волны подымутся, по солнцу найдусь: где восход — там Британия, где заход — там Канада". Елизавета! Я уже плыву!
Орудую вёслами, а в воде сущий пиздец творится: трупаки плавают. Кругом тишина гробовая и мертвецы — все как поплавки — жопами кверху. Подгрёб к одному, поддел веслом — китаец. Ковырнул другого — опять китаец. Ну, мёртвыми их немного приятнее видеть, даже жалко стало как-то...
Ладно, ну их нахуй – пускай себе плавают, а я королеву спасать поеду. Вдруг почётную грамоту за храбрость дадут? Приколочу гвоздём в тубзике, гостям показывать буду.
Плыву себе, плыву третий день — вокруг море-океан раскинулось, рыбки плещутся, солнышко в спину греет — благодать! Когда ветерок дует, телу вдвойне приятно — и от жары не хуеешь, и воздух свежий. А когда штиль, особенно на рассвете, гниль трупная соберётся туманом и такая вонища стоит... "Пиздец в квадрате", как говорится. Ну, что тут поделаешь — так уж наша человеческая физиология устроена...
Гребу и размышляю: "А не Бог ли позавчера по солнцу метеоритом хуйнул? После Содома и Гоморры от него такой подлянки ожидать можно... Если не он, тогда ладно. А если он — нахуя тогда ему все молились? Конец-то у всех один приключился…"
Смотрю, справа плеск — один мертвец под воду ушёл и тут же возня какая-то. Чё за херня? Слева гляжу — второй тоже куда-то пропал. Пригляделся — ёб твою мать! Акулы! Шныряют вокруг стаями и трупы у меня на глазах пожирают. Из воды выныривают, людей друг у друга из пасти вырывают и только хруст рвущихся тел отовсюду слышится. Блядь! Прям как в романе Жюля Верна. Только зрелище гораздо уёбищней — меня аж чуть наизнанку не вывернуло…
Я вот всё одно время думал — за каким хуем Бог акул сотворил? Ну, ведь толку от них никакого — только водолазам ноги отгрызают да детишкам в кошмарах снятся. Думал, мучался — нахуя, мол, а ответа не находил. По логике, раз они есть, значит Богу нужны зачем-то. А теперь понял: Бог их создал, чтобы они трупы пожирали, когда он потоп на мир насылает. Чтобы тухляк от разложений на небеса к нему не подымался. Всё-таки ебануться, какой он, сука, предусмотрительный!
Тут чего-то вдруг депрессуха меня одолела... Гребу, а подвигу своему уже и сам не рад. И с какого перепугу, думаю, я должен быть королеве предан?.. Я что – шотландский вискарь с ней на брудершафт хуярил? Пиздёжь. А может, я у неё под балконом на гитаре песни лабал? Или в брачную ночь с ней в дёсна хлестался? Не было такого.
В чём моя преданность проявиться должна? Ну, если только от хулиганов защитить или утки за ней таскать, когда обездвижит. Так это и без меня в Британии желающих до хера сыщется. Эх… Может, воротиться назад?.. Может, ну его нахуй?..
Нет! Раз решил, значит поеду. Иначе, какой я канадский гражданин после этого? Преданность — вот залог дружбы! Настоящая дружба нуждой проверяется. Когда тебе плохо, друг бросает свои дела и на помощь приходит. А ежели этот друг о своей жопе затрясся или решил, что помогать для него невыгодно, то это уже не друг ни хуя, а ссыкундяй и фуфлыжник. Сука такой человек, а не друг.
Подумал я так, и от этого ещё сильнее грести стал.
С неделю плыву — руки от вёсел, как в юношестве от онанизма — в кровь истёрты, а всё плыву, ритм не сбавляю. Смотрю – вышка Торонтовская из воды торчит. Ну, думаю, значит правильно курс держу — скоро Атлантика.
В океан вошёл — пообвыкся немного. Акулы вокруг разжирели вдвое — ещё бы такой пир! Мёртвецов по планете семь миллиардов плавает, а акул в тысячи раз меньше — вот они с объёмом и не справляются.
Мысли в голове пузырятся, фонтанами булькают — одна мрачнее другой... Хуярю вёслами и детство вспоминаю: в углу на кухне отец нашёл тараканье гнездо и решил геноцид им устроить. "Дихлофоса" тогда не было, так он взял, вскипятил двухлитровый чайник да весь прямо на их гнездо и вылил — чтобы наверняка. Растёкся кипяток по кухне большой лужей, а в луже дохлые тараканы — штук тридцать.
И тут нечто подобное... Полил наш "отец" водой в гнёзда людские — они по всему миру в луже и растеклись. Никакой разницы — только масштаб пообширней.
Глядел я, глядел на то, как акулы трудятся, а потом даже проникся и помогать им стал. Увижу плавник, свищу — "фью-фью, мол, иди сюда, рыбонька — сейчас покушать тебе дам!" Подманю свистом поближе, а сам плавучую падаль к ней веслом пододвигаю. Поест рыбка, почавкает, хвостиком махнёт и уплывёт восвояси. А меня они почему-то не трогают — видимо господь Бог меня к цели ведёт и от бед охраняет.
Долго ль, коротко ль плыл — не знаю — рассвет-закат, закат-рассвет — совсем дням счёт потерял. Однажды, смотрю — не то мираж, не то земля на горизонте забрезжилась. Хотел "Бля!" крикнуть от радости, да сил не осталось — совсем доконала меня эта гребля... И ведь, что самое интересное — Атлантику пересёк, а лодке хоть бы хуй — ни разу не сдулась! Двести баксарей за неё выложил — "мэйд ин чайна" написано. Всё-таки пиздатые лодки китайцы делают — а я о них думал плохо и акул ими кормил…
Из воды башенки остроконечные возвышаются, антенны телевизионные торчат и телеса людские кучнее плавают. Европа, наверное — больше и думать нечего. Вглядываюсь — впереди над водой шпиль высунулся позолоченный, а на шпиле белое тряпьё намотано. Подгрёб ещё поближе – едрить-колотить! Шпиль этот — Биг Бэн лондонский – я его на картинке видел. И тряпьё — не тряпьё вовсе, а тощая старушка в белом исподнем, с короной на башке. Как есть — королева Англии — Елизавета вторая, собственной персоной.
Смутился я немного, вокруг неё объехал, а старушка-то не двигается. Верхушку часовни обхватила ручонками, на лице ужас и застыла словно зацементированная.
— Хэллоу! – кричу ей. — Хау ар ю? — спрашиваю. У нас в Канаде так принято.
В ответ молчание. Улыбнулся дружелюбно, помахал ей веслом — ни гу-гу. "Что за поебень?" — думаю. "Может, она не живая, а это памятник? Памятник королеве! Хуй знает — я ж в Лондонах никогда не был".
— Ду ю спик инглиш? – спрашиваю. Гляжу – глазом повела, губой шевельнула. Значит не памятник! Тут обрадовался я и говорю:
— Ай эм фром Кенада! Ай эм фрэнд!
Руками машу и на лодку свою показываю. — Кам хир, плиз! – кричу радостно. — Андерстэнд?
А бабка всё равно что закостенела — ни слуху, ни духу. Знай, на верхушке висит — будто её сваркой туда приварили. Тут меня осенило: "Нельзя с величеством по-простецки - у них же другие традиции!" Поднялся я в лодке, хрустанул поясницей и вывел глубокий реверанс. Правда, равновесие не удержал да прямо в этом реверансе в воду и наебнулся. И лодка, как назло, полным бортом зачерпнула.
Выплыл я кое-как, в лодку забрался, воду вычерпал, морду утёр и опять её приглашаю:
— Сори! Джяст кам хир! Окей?
А королева только глазёнками зыркает, а рук не разжимает. Врубился я наконец, что бабка в шоке и решил по-другому действовать — более напористо. Подгрёб, лодку привязал, забрался к ней и давай у неё палец за пальцем разжимать. А она молчит, но только задышала чаще — испуганно. Разжимал-разжимал, минут пять провозился, а всё же насилу её от башни отодрал — тут мы вместе с ней в лодку и грохнулись. Хоть и девяносто два ей тогда было, а хватка у неё будь здоров!
Королева в лодке сразу паниковать начала — пищит жалобно, а сама — то в борт вцепится, то опять на Биг Бэн залезть норовит, то на меня напрыгнет. Уж не знаю, что делать — чую только, что к Биг Бэну своему она сильно привыкла, вот и нервничает. Сунул ей в руки весло — успокоилась. Забилась на корму, в самый угол, весло руками-ногами обхватила и тут же в обнимку с ним отрубилась — уснула богатырским сном.
Я же лодку развернул, встал на колено и погрёб обратно в Канаду — с одним веслом. Говорят, когда-то в Канаде племенные индейцы точно также на каноэ плавали.
* * *
Королева моя голову назад запрокинула, рот во сне открылся, а оттуда такие храпаки по округе разносятся, что ни в сказке сказать. Будто сам Христос на невидимом тракторе по океану катается. Что и говорить: старость — не радость…
Гляжу на неё сочувственно и думаю: "Намаялась, бабушка… Шутка ли — две недели на верхушке часовни без пищи прокуковать? Даже я бы так не смог! А она выдержала. Значит, волевая женщина, выносливая".
Двое суток дрыхла без просыпу, а я, как овчарка, сон королевский стерёг. Даже веслом старался потише плескать — точно вину свою чувствовал — за опоздание. На третий день путешествия пробудилась, весло из рук выпустила — лежит, зевает сладёхонько да потягивается.
— Гуд морнинг! — кричу ей. — Хау ар ю?
В ответ молчание. Может немая?
— Найс вэзэр! — подмечаю. А самому невдомёк, о чём с государыней разговаривать. Светским манерам не обучен…
— Звать-то тебя как, спаситель? — вдруг спрашивает.
— Ни хуя себе! — говорю себе. — Ой, сори! А вы шо, по-российски може сказати?
— Конечно говорю, — отвечает. — Мы, короли, всегда несколько языков знаем. Это наша дипломатическая обязанность. Так что можешь по-английски больше не пыжиться. Тем более с таким жутким славянским акцентом…
— Спасибо, ваше величество, — благодарю. — За акцент не взыщите. Просто мне по работе английский не нужен — автомеханик я.
— Ты, может, представишься? — повторяет. — Или тебя так и величать: автомехаником?
Подумалось мне: "Как скажу сейчас, что Захаром звать, так прочухает, что кровей я неблагородных. Надо бы покрасивше имя выдумать. Лордовское! Всё равно теперь новая жизнь начнётся. А в новую жизнь — с новым именем".
— Бенджамин моё имя, — отвечаю. — Ибн Ричард, ежель по батюшке! Бенджамин Йохансон.
— Очень приятно, — говорит. — Елизавета вторая — королева Англии, Австралии, Новой Зеландии и Канады, главнокомандующий вооружёнными силами острова Мэн.
И руку мне с перстнем протягивает. Метнулся я к ней, поцеловал в руку и обратно к веслам. Чую, харизмой от бабки веет — хоть шапку ломай.
— Английский у тебя, как я погляжу, не родной, — замечает.
— Сам я с Канады. То есть, оригинально из Харькова, — говорю ей на всякий случай. — В Канаду и путь держим. Дом у меня там уцелел… Не побрезгуйте приглашением.
— Врёшь, небось! — говорит весело. А сама коленки друг к дружке свела, ладошки между ними втиснула и глазками, — кокетливо эдак, — хлоп-хлоп-хлоп-хлоп! — Неправда твоя! — щебечет. — Нет в Канаде города Харькова!
— Эмигрант я, ваше величество, — оправдываюсь. — Родился в Харькове, а в Канаду меня на самолёте перевезли.
А она взглядом меня смерила и говорит с укором:
— Да знаю... Заигрываю я с тобой, дурашлёп. А ты ведёшь себя как тинэйджер... Эх…
"Ах ты хрычовка!" — думаю. "Я, как маркиз, в реверансах крендельки ей выписываю, а она вон куда хватанула! Ну, это даже к лучшему — глядишь, общий язык быстрей найдём".
— Виноват, ваше-ство, — конфужусь. — Боялся истолковать превратно…
— А у вас, в Харькове, часто мальчиков Бенджаминами называют? — интересуется.
— Нет, — говорю. — Просто, маманя моя в загранки часто моталась. Ну, сами знаете, как это бывает… Туда-сюда, вот и родился я у неё. Взяла да и окрестила меня Бенджамином. А отца, говорит, звали Ричард… И фамилию его дала — сказала, весь в папку пошёл…
В общем, на силу отбрехался. А королева глаз правый прищурила, с подобострастием взыркнула и опять:
— Безотцовщина, значит?
— Да… — подтверждаю. — Воспитан женщиной…
— Стало быть, эгоист. Ох, намучаюсь я с тобой…
* * *
Раза три в шторм балласт из себя выбросит и ещё разок на рассвете — от трупного запаха. И что примечательно, струя всякий раз толстенная — точно из брандспойта! Вроде оба уже хуй знает, сколько не ели, а Елизавета пиздец какая неиссякаемая! Я уж и мысль шальную от себя гоню, что она-де в темноте, пока я прикорну, с лодки — нырк! А там, сголодухи, мертвечину тихонько обгладывает… Свят! Свят! Свят!
Захирела королева за несколько дней: отощала, осунулась... Сидит против меня, — как смерть, — бледнющая. Всю косметику с неё ветрами посдувало, ливнями посмывало. Тут, вспомнил я: был у меня друг детства по Харькову — Жиденко Михась. А у него попугай жил — здоровенный такой, лупоглазый и с клювом в полморды. Сунем мы с Михасём попугаю этому морковку меж прутьями, а он сразу бежит к ней по жордочке и кричит: "Кря-кря! Кря-кря!"
Вот и Елизавета скукожилась, седой чупрын на макушке ирокезом встал, руками-цевками в борты вцепилась да глазом исподлобья — морг-морг. Ну, точно, прям как тот попугай! Думаю: "Скажу сейчас ей, что она на попугая похожа — вдвоём порегочем". Но удержался. Не до смеху сейчас бабуле …
А утром, когда проснулась, решил комплимент ей отвесить, чтобы не унывала. Говорю ободряюще:
— Горазды же вы, ваше величество, харчи срыгивать! Право слово, обилие изумляет!
Как тут она разъярилась! Встрепенулась как ошпаренная индюшка, и как давай на меня орать:
— Тебе кто слово давал, Ебанько? Кто ты вообще есть по жизни? Ты хоть разумеешь, кого везёшь??? С какого хуя я тебе вообще верить должна, мудак ты с планеты Какашка?! Давай, боцман Йохансон, обратно вертай — не хочу в твоей резиновой шлюпке кататься!
Конкретно прихуел я от таких речей, но пасовать не стал.
— Вы бы подипломатичней выражения подбирали, ваше величество, — говорю ей спокойно. — Я вас от гибели спас, а вы обо мне вот так вот... Зачем вам обратно-то? Ну, привезу вас, а дальше что? Опять свой Биг Бэн оседлаете? Так це ж неразумно. Под воду ваша держава ушла, капут ей... А до меня сейчас доедем, чаёк вам душистый в блюдце плесну, пледиком шерстяным ноги укутаю. Может, в Канаде уже и телевидение наладили. У меня и Си-Эн-Эн есть, и Би-Би-Си, и Дискавери — там иногда кино про жизнь динозавров показывают.
А королева рассудком вконец поплохела — рогом упёрлась и знай своё талдычит:
— В жопу себе запихни Би-Би-Си с динозаврами!!! Я домой хочу, во дворец! А ну, холуй, вертай к Лондону! Вертай, кому сказано!!
— Не поеду я к Лондону, — отвечаю. — Я и ехать-то не знаю куда — вон, солнце в зените висит. Надо вечера ждать — по закату и сориентируемся...
— Значит так! — кричит. — Если сейчас же повернёшь, полфунта золотых тебе из казны самолично пожалую. А коли перечить мне будешь, голову тебе отрубить прикажу!
Сказала, клюв свой задрала и подбоченилась горделиво. Не смог я такого стерпеть — лодку остановил, весло в руке сжал покрепче да как рявкну на неё:
— Ну-ка тихо на хуй!!! Голову она мне отрубит, ёб… Запомни, говнюшка: здесь тебе не дворец. На этом судне я капитан — куда скажу, туда и плыть будем! Станешь мешать — за шкирню возьму и как шавку за борт выкину — акул собой перед смертью накормишь! А если ещё раз пиздабольство на палубе разведёшь, я тебе ебало веслом так отрихтую, что выздоравливать заебёшься!
Гляжу — присмирела. Скрючилась на корме, отвернулась — вдаль смотрит, подбородком дрожит да носом шмыгает. Обиделась. Тут и я усовестился — понял, что погорячился. Всё-таки нельзя так с женщинами, тем более со знатными... А чё она первая хамить начала??? Я тоже не из железа — неделю из-за неё на трупожор в океане смотрел, а тут ещё мудаком нарекла вместо благодарности!
Я вот что думаю: с одной стороны, баба должна знать, кто на кубрике хуй — чтобы не шибко залупалась. А с другой, вроде как несправедливость получается, половая дискриминация... Тяжёлая, бля, эта штука — взаимные отношения.
* * *
— Извини, — говорю ей, — за вчерашнее. Перегнул мальца...
— Да не сержусь я, касатик, — вдруг отвечает. — Душа у меня горячая — может, в роду чеченцы были... Сама же от своей вспыльчивости и мучаюсь...
— Да? – оживляюсь. — Значит, помирились?
— Помирились!
Тиснулись с ней в объятьях крест накрест, чмокнулись уста в уста — чуть с лодки не пизданулись. Прямо стокгольмский синдром какой-то... Сидим, друг другу улыбаемся, плывём дальше.
Вдруг, откуда ни возьмись — тень огроменная свет заслонила. Глянул я вверх, а там чёрная хуйня на солнце летит и со всей дури по нему ка-ак вьебёт! Точь-в-точь как в том ролике из брекинг ньюс. Тут же ослепительная вспышка, а затем от хуйни обломок отлетел — вниз упал и куда-то за горизонтом исчез. Елизавета вздрогнула, глаза вытаращила и верещит испуганно:
— Бенджамин!! Что это? Мне страшно!!
— Метеорит... — поясняю. — Опять в солнце попал.
Смотрю вдаль — за Елизаветину спину, а там, из-за горизонта, на нас волна идёт. И, судя по размерам, опять охуенная.
— Ну, всё... — мыслю вслух. — Пиздец ледяному бублику...
— Какому ещё бублику?! — кричит.
— Антарктиде... — отвечаю. — Теперь целиком стаяла. Пора нам с жизнью прощаться...
— Ничего не понимаю! Что происходит?? Причём тут Антарктида?!?
— Ты чего? – говорю ей. — Совсем ничего не знаешь, откуда вода пришла?
— Нет! — отвечает. — Я думала, это подводное землетрясение.
— Хуясе, темень! Что ж ты делала, когда твой Бэкингем водой залило?
— Я бабушкино декольте примеряла. Оно очень красиво с короной смотрится! Между прочим, работа кутюрье девятнадцатого века! Вот, стояла перед зеркалом, а тут вдруг вода в окна...
— Значит, эта грязная тряпка, что сейчас на тебе, и есть то самое декольте?
— Да сам ты тряпка! Ты бы видел, какое оно было! Я даже хотела в музей его отдать — как память о нашей династии...
Смотрю я, как смертоносная волна надвигается и думаю: "Баба есть баба... Тут, можно сказать, очередной цикл жизни вселенной к завершению близится, а у неё декольте на уме... Тьфу..."
Наскоро привязал себя и королеву к лодке верёвкой и говорю ей:
— Прощай, ваше величество, ежели больше не свидимся. Главное теперь — побольше воздуху в лёгкие набери и держи. Насколько сил хватит, столько и держи. А коли выживем, так и решим что дальше делать.
Только сказал, как тут же нас охуенная волна собою накрыла. Схватил королеву на всякий случай за ногу, а в другую весло взял — чтоб от акул отбиваться, и во мгновение ока пучина поглотила нас в своих зловещих недрах.
* * *
Вдруг, чувствую, что течение стало падать — лодку вверх потянуло и выбросило нас с Елизаветой на какой-то берег. Отдышался я, выволок старушку и судно китайское да вдвоём их на песке сушиться разложил. Хотел королеве искусственное дыхание сделать да смотрю — сама оклемалась. Лежит, глазом под закрытыми веками водит и дребезжит слабым голосом: "Бенджами-ин… Бенджами-ин…"
— Тут я! — откликаюсь. — Потерпи, ваше величество. Сейчас, осмотрюсь по округе и тобой займусь.
Побежал я землю смотреть, да не земля это никакая, а остров. Пару скал стоят невысоких, пальма раскидистая, да какие-то кустики везде понатыканы. "Тайланд, наверное" — думаю. А потом поправляюсь: "А за каким хуем это Тайланд? Может быть Куба… А может быть и Филиппины". Да и допизды, если честно. После такой передряги любая земля под ногами раем покажется…
Так мы и остались вдвоём на необитаемом острове: я — холоп, родом из Харькова и моя королева.
Полдень миновал, дело к вечеру близится, королева мне и говорит:
— Пожевать бы чего, Бенджамин… Вообще-то жрать очень хочется.
— Подождать надо, — отвечаю. — Вдруг сейчас спасатели за нами приедут? Дозавтрева подождём — человек без еды месяц протянуть может.
— Охуел ты совсем — месяц без еды? — кричит на меня. — Я и так уже без неё две недели! Да и спасателей ждать — быстрей окочуришься. Иди-ка, хлопец, остров пошукай! Мужик ты, в конце концов, или не мужик?
Подошёл я к пальме, почесал репу, гляжу — наверху кокосы висят. Покидал в них камушками — не падают суки. Снял свои домашние треники (у меня остальная одёжа на первом этаже дома утопла), через ствол перетянул и кое-как вскарабкался. Сбросил ей вниз пару кокосов, что спелыми выглядят.
— Вот тебе экзотический хавчик, — говорю. — Червячка заморишь. А я пойду, посерьёзней чего раздобуду.
Взял с собой весло, отыскал камень увесистый да пошёл на охоту. Иду, думаю: "Сволочи они, эти бабы. В жизни всю грязную работу норовят на шеи наши перевалить. Да и стоит на остров попасть — тут же, бля, командование на себя принимают. А чуть что не по-ихнему, так сразу ерепениться: "Мужик ты или не мужик?" Как будто у нас, мужиков, участь такая — желания бабские удовлетворять…"
Иду, иду, захожу за скалы, вдруг вижу — в кустах шевеление! Мурашки по телу бегом, очко съёжилось. Ну, думаю, бестия, или ты меня, или я тебя — насмерть драться будем! Раздвинул веслом заросли, а там… тушка какая-то лежит мохнатая, с хоботом — размером с сенбернара. Лежит, попискивает. То ли собака, то ли мамонтёнок, то ли вообще хуй знает кто.
Ткнул я его веслом, а оно голову подняло и хобот из-под себя высунуло. А на конце хобота этого пятачок розовый — весь в соплях. "Охереть!" — думаю. "Это куда же нас занесло? Небось в Новую Зеландию — только там такие мутанты водятся…" Стою, размышляю что делать, а этот выпердыш фауны вдруг свой хобот к лицу моему протянул да какой-то плесенью из него как фыркнет!
"Ах ты сучок!" — ору и давай его веслом пиздить. А он и не убегает — только мычит так жалобно: "Му-у! Му-у!" Мычит, копытцами дёргает и хоботом виляет из стороны в стороны. Тут до меня допёрло, что бить мне его долго придётся — весло-то алюминиевое… Хуярю и думаю: "А весла тоже в Китае сделаны. Сложно им было набалдашник свинцовый к другому концу приварить?! Из-за них теперь животное мучается… Вот всё у китайцев через жопу: лодки пиздатые, а вёсла хуёвые..."
Отоварил я его раз сто сорок — затих. "Извини, дружище…" — говорю. "Моя госпожа голодна. Да и Бог тебя создал для того, чтоб мы тебя ели". Хобот его взял в руку и за собой по земле поволок. Тащу его, а сам думаю: "Сейчас принесу королеве — на, мол, жри, а он оживёт ненароком! Лизку кондратий и хватанёт — годков-то ей вон уже сколько..." Остановился, бросил добычу на землю и ну веслом добивать.
Семьдесят три удара слонохрюку нанёс — контрольных. И на всякий случай за хобот взял да об скалу пару раз ёбнул, чтобы уж точно.
Приволок на пляж, а там… ебёна-матрёна — Лизка разделась: юбку с панталонами поскидала, декольте поснимала и всю эту дрань на камнях сушиться развесила. Стоит в короне, в бюстгальтере да в трусах с кружевами и прикидом своим любуется:
— Всё-таки гений был — мсье Николя Дэ Жюрьен! И вообще, весь девятнадцатый — век непревзойдённых гениев! Эх, было же времечко… Эпоха расцвета мировой культуры! Тогда, Бенджаминушка, жили самые сливки творческой интеллигенции...
— Вот, — отвечаю. — Освежевать надо… — и бросил тушу ей под ноги. — Культура культурой, — говорю, — но жрать человеку тоже потрэбно.
А королева как шарахнется да как взвизгнет!
— Кто это?!?
— Слонохрюк, — говорю. — Длинношёрстный.
— Не буду его есть! Боже ты мой! Фу!!! Что это за гадость такая?!?
— Не будешь? Ну, и слава богу — мне же больше достанется, — отвечаю. — А ты кокосы грызи.
Отыскал камешек с острым краем, отрезал хобот, содрал кожу, а вертела нет. Думал-думал, а потом идея пришла: нашёл булыжник да весло им с одного конца сплющил и заострил. "Вот заебца!" — радуюсь. "Теперь с копьём на этих монстров охотиться буду!"
Вставил ему весло остриём в пасть, продел чтоб из задницы насквозь вышло и стал огонь разводить. Собрал сухих веточек — друг о дружку потёр, камушками побил, смотрю — вскоре дымок появился! Покидал в костёр всякой хуйни: хворосту, листиков — всего, что на острове нашёл.
Лежит весло на камушках, туша коркой покрывается, жирок капает — у меня аж слюнки текут! Да и королева стоит рядом возле костра — руки трёт, с ноги на ногу переминается.
Говорю ей: "Ну, чего егозишь-то, Лизунь? Сейчас мясо пожарится и покушаешь. Вон, египтяне, знаешь как постятся? Две недели только листики жуют да водичкой запивают". А она мне: "Шёл бы ты на хуй, Бенджамин, со своими египтянами!"
Вскочила и как ёбнет ногой по вертелу, и тут же давай полусырое мясо зубами обдирать. Я говорю ей: "Нельзя после голодухи сразу на жратву набрасываться. Тем более, на мясо сырое — пронесёт!"
А она меня и слушать не желает — знай, челюстьми жамкает, как акула, да урчит от страсти. Смотрю на неё — худющая как скелет, диадема набекрень съехала, свинохрюкова кровь по сусалам течёт, в волосах водоросли.
"Все они такие — избалованные светские львицы..." — размышляю. "Правильно Будда сделал, что из дворца ночью съебался. Уважаю. А то б вырос таким же вот аболдуем — к жизни неприспособленным... Эх, мужика б ей хорошего... Хотя, нет. Негоже королеве мужика пожелать. Не по-мужски. Это только одинокие бабы, когда повздорят из-за хуйни, друг дружке хороших мужиков желают — чтобы по-доброму подъебнуть. А я не буду. Да и нахера Лизке мужик, когда рядом я?"
*
Через секунду мы с нею, как Персей с Андромедой, услаждались горячими ласками в песке под пальмой.
*
Но что до красоты — это да — тут у меня претензий к звёздам нет. Лизку к себе прижал, а душа философством так глубоко прониклась, что от восхищения только мат в голову и бредёт.
Правильно какой-то философ сказал: "В мужской душе репродуктивный процесс сопряжён с личностной деперсонализацией, открывающей поле для постижения метафизического гнозиса". Я, правда, хуй знает, что он имел ввиду, но фраза красивая — вот и запомнил.
— Лизк, а Лизк!
— М!
— А ты по гороскопу кто?
— Телец.
— Хм... Корова, значит... Хочешь, созвездие твоё покажу?
— Ну, покажи.
— Вон, — тыкаю в небо. — Видишь — вымя? А вон рогульки...
— Ты чё, ёбнулся? — спрашивает. — Какое вымя??? Это Гончие псы.
— Где ж ты так в звёздах шарить намастачилась?!
— У нас придворный звездочёт был... Евнух по совместительству. Он-то мне и преподавал астрономию...
— Ладно, проехали...
Лежим дальше. "Слонохрюка жалко..." — думаю. Жило себе существо безобидное, а тут приплыл какой-то хуй со старухой, замочил и сожрал. Блядь... Сволочная она штука — жизнь... Нестабильная. Поэтому ничего в ней нельзя надолго планировать..." Лежу, в небо уткнулся, угрызаюсь, а тут вдруг вспомнил: недавно по телеку передачу про Шекспира показывали и отрывки из его "Гамлета" цитировали. Чего-то там:
"При мне все то, зачем я убивал:
Моя корона, край и королева..."
Дальше, бля, я позабывал, а потом вроде так:
"...Ведь перед небом, в подлинности голой
Лежат деянья наши без прикрас,
И мы должны на очной ставке с прошлым
Держать ответ. Так что же? Как мне быть?"
"Хера!" — думаю. "Это ж, как есть, про меня! Может Шекспир, гандон, знал, что потоп случится, но не предупредил никого? Мол, я вам с намёком стишок накропал, а вы гадайте, что бы это значило!" Надо Лизку спросить...
— Ли-изк! А Лизк!
— Ну чё?
— Через плечо! Слушай, а Шекспир — он кто был? Поэт или пророк?
— Охуела твоя голова? Поэт конечно!
— А ты откуда знаешь?
— Я его в школе изучала. И даже переводы его на китайский делала.
— Ебануться... Ты что, ещё и китайский знаешь?
— Знаю. В интересах человека, который следит за тем, что творится в мире, знать английский, русский и китайский. Китайский в особенности.
— Пиздишь.
— Вот те крест!
Вскочила с песка, в позу встала да как отчебучит:
"Ын шхы тунь сян су фа! Онь хуын сяо, Пакуа, ко хуа, ань шхын фуньзяо!"
Стоит на фоне океана, руками-крючьями машет, телом изгибается. Перебил я её тут же:
— Хватит! Хватит! — кричу ей. — Верю тебе на слово!
А сам думаю: "Вот бляха! Как будто обратно в Канаду попал…"
— Это мандринский диалект! — поясняет с гордостью. — Наша лондонская труппа в Пекине "Гамлета" ставила. А я там Офелию играла! Тебя тогда ещё и на свете не было...
— Слушай! — говорю. — Не думал, что у тебя столько талантов! Ты ещё морзянкой случайно не владеешь?
— Владею, конечно, — отвечает. — У нас при дворе шут был — в прошлом мичман. У него и набалатыкалась.
"Хуясе!" — дивлюсь молча. И вдруг мне на душе так совестно стало: "Надо ж, какая образованная бабка! Не зря её канадцы уважают. А я в сердцах чуть веслом её по морде не уебал..."
* * *
— А не мог бы ты, голубчик, трусы мои простирнуть? Совсем непригодными стали они для ношения...
— Совсем умом двинулась? — спрашиваю. — Возьми сама да и постирай. Нашла себе Пятницу...
— Вот ты, значит, каков джентльмен... — укоряет. — Вот ты как уважаешь старших... Вот как блюдёшь клятву гражданскую...
— Ты меру-то знай, Лизавета, — говорю ей. — И преданность с подхалимством не путай. Преданность — это в нужде помочь: в аптеку за аспирином сбегать; через дорогу перевести; перед смертью добрым словом утешить... Трусы тут при чём??
— Через дорогу я, слава богу, сама хожу! — заводится. — А вот бельё стирать — возраст не тот. У меня поясницу, когда нагнусь, ломит! И кисти от физнагрузки побаливают... Да и к стирке я не приучена: у нас этим прачки всегда занимались! Так что давай, милок, не артачься, а лучше просьбу мою уважь.
— Смилуйся, ваше величество! — отчаиваюсь. — Ну не могу я бабские трусы стирать, даже если у чин бабы высокий. Не могу! Западло это, понимаешь? Если я их постираю, мне хана... Мужиком себя больше считать не смогу! Это всё равно что на зоне очко своё петушаре подставить... Что угодно проси, только не это!
— Достался же мне спутничек... — бурчит. — И что мне, теперь, из-за твоих инфантильных понятий на гигиену похерить?
— Погоди, Лизунь, — говорю. — Есть идея!
Взял, оборвал с пальмы пару веточек, да соорудил пару набедренных повязок: ей и себе. Правда, Лизке ещё одну сделал — типа декольте. А трусы её изорвал на мелкие полосочки, прорези аккуратненько сделал, с пальмовыми листями сплёл и соорудил британский флаг. Разыскал на острове шесток да к шестку этому флаг и приделал. Нехай себе на ветру полощет - и королеве почёт и к Британии уваженье!
*
*
— Что это мы, Бенджамин, только мясом питаемся? Организму йод с фосфором надобен. Пошёл бы, рыбки нам наловил, а?
— Здрасьте, приехали! — говорю. — А мороженое ананасное с ореховой крошкой тебе не раздобыть? Мне и ловить-то нечем — удочку впопыхах дома забыл...
А она ручки вокруг шеи моей обвила, головку набок склонила, губы трубочкой сделала и гунявит протяжно:
— Ну пожжа-а-алуйста!.. Ты у меня такой си-и-ильный!.. Ну принеси своей кисоньке ры-ы-бки!..
Как тут отказать?..
Надул я своё китайское судёнышко и стал удочку мастерить. К кончику весла резинку от лизкиных панталонов привязал — заместо лески. А потом расплёл чуток её диадему да проволочку оттуда извлёк. Взял эту проволочку, заточил о камень, кончик загнул — вот и крючок заебательский!
Отплыл я от берега метров на тридцать, удочку закинул, а сам размышляю: "И вправду рыбачить надо… Хрюков пожрём, а дальше что? С Лизкой мне вдвоём отсюда не выбраться — только если спасатели найдут. Да и кто нас искать станет, если все потонули? Разве что подводники...
Эх... Заебись быть подводником! Всё тебе допизды: и пожар, и потоп, и землетрясение! Коли остоебёт на кнопочки жать и рычажки дёргать — пошёл в кают компанию: с сослуживцами бутылёк убрал, потравил анекдоты, в дурачка перекинулся и красота! А ежели одному побыть охота, о тяготах жизни взгрустнуть — дак сядь возле иллюминатора и на рыбок любуйся. Ну разве не охуенно?
Главное — чтобы жратвы с собой взять побольше и топлива. А когда дизель закончится и жратву всю прибрали, можно всплыть и жить себе на поверхности — как дом на воде. Закинул удочку, рыбёшки наловил, а кок тебе её приготовит. Да и места внутри у них дохуища — ежели землицу с собой в подлодку пронести, то и картоплю проращивать можно!"
*
Вдруг, смотрю — из воды кость зубастая высунулась и на лодку мою плывёт! Быстро-быстро! Я удочку выдернул, сижу — в ситуацию не врубаюсь. А кость на всём ходу как полоснёт зубцами по лодке — воздух из неё сразу вон и прорезь аж до середины! Чувствую, что судно долго не продержится, а что делать — хуй знает!
Стал наугад в воду веслом тыкать, чтобы хоть раз это чудище по ебалу угостить. Тут оно возьми да и вынырни... Глянул я и от страха чуть не осрался: полутораметровая рыба-пила! Лодка под воду ушла, я в воду плюх и давай веслом обороняться. Так эта сука носатая — нет, чтоб лицом к лицу сразиться, как мужчина с мужчиной... Взяла, сзади ко мне подплыла и пилой своей прям по жопе мне полоснула.
Решил я послать этот бой нахуй и давай черпать к берегу, что есть силы. Улепётываю, а пила, падла, настигает. Жопа щипет в солёной воде аж пиздец как — до костей меня раскромсала — гребу, ору, захлёбываюсь!
Окунул ебло, заглянул в воду, смотрю — она спереди на меня несётся и нос свой уродский прямо в мой пах навострила. Схватил её за нос, боремся, а она вся извивается, плавниками трепещёт, да ножовкой своей тычет мне в самые яйца! Хотел было глаза ей выцарапать, руку протянул, так она извернулась и как за палец меня зубами — тяп!
Взвыл я от боли, ногой от неё оттолкнулся и опять похуярил к берегу — еле-еле доплыл... До сих пор сам не знаю, как мне вырваться повезло. В общем, опыт поимел такой, что сам Юрий Сенкевич, царство небесное, в кошмарах не видел...
И вот, коли б выжили люди после потопа, так я бы по телеку выступил и посоветовал им всем следующее:
Акула, товарищи — это хуйня. У неё нос — больное место. Пиздани ей кувалдой в нюх, у неё и охота пропадёт до вас доёбываться. Это, конечно, если вы берёте с собой кувалду, когда купаетесь. Но пила-рыба — скотина коварная! Даже не думайте с нею махаться, если вам жизнь дорога! Едва эту кость увидите, тикайте от неё без оглядки!
*
— Эх, Бенджамин, Бенджамин... — давится. — Какой же ты у меня неудачник!..
Осерчал я сперва — хотел было сказать ей, мол, хуль ты прёшься, дура — мне это уёбище чуть яйца не оттяпало! Да и вообще, нельзя мужиков "неудачниками" называть — у нас это на потенцию неблаготворно влияет. Правда, остыл и передумал: мудрей надо быть. А мудрые мужики из-за пустяков говно не баламутят.
* * *
Утром просыпаюсь, а рядом голый туземец сидит. Ко мне спиною обёрнут — сам весь смуглявый, а башка у него лысая и белая, как у снеговика! "Что за химера?" — хуею спросонья. Потянулся за веслом, чтоб по кумполу его переебать, а он поворачивается ко мне и говорит:
— Проснулись, мистер Йохансон? Доброе утро! Давай завтрак готовь!
Пригляделся я, зенки протёр, а это не туземец никакой, а... Лизка, едрить твою! Сидит голышом, без повязок, лыбится и говорит:
— Фу, жарища... Достал меня мой парик — хоть недельку без него похожу... Да и загореть без следов от купальника давно мечтала...
Гляжу — точно — волоса её королевские рядом валяются, а у самой на башке три седых ворсинки торчком и бородавка чернеет на маковке. Смотрел я на неё, смотрел — чуть настроение не испортилось.
— Лучше одень, — говорю ей. — Христом-богом тебя заклинаю, одень!
— Хули ты на меня давишь, деспот? — возмущается.
— Если так будешь ходить, в следующей нашей близости я могу оказаться не на высоте. А в парике ты на женщину больше похожа.
— Ну и говнюк же ты, Бенджамин Ричардович! — ворчит.
Но послушалась таки. Подулась, под нос себе побухтела, однако смотрю — обратно стала напяливать. Правда, вдела его кривовато: то, что на загривке должно было быть, теперь левое ухо покрыло. Приладила, подошла ко мне, в глаза заглянула и цедит сквозь зубы:
— Давно тебе хотела сказать, дружок. Знаешь, чем мужик от мужчины отличается?
— По-моему, однохуйственно, — говорю.
— Не совсем. Различаются они уровнем ответственности. Мужику бы только мошню свою разрядить, а мужчина помогает женщине вырастить хорошего человека.
— Так. Не понял сейчас. Ты это на что намекаешь?
— А на то, что большинство мужчин — мужики, при ближайшем рассмотрении. С размалёванной куклой на ночь побарахтаться, за сиськи потискать, семя разбрызгать и на боковую — вот и всё ваше кредо! А какой человек внутри, какие у бабы мысли — вам же насрать! Всё глумитесь над бабской наивностью, романтизм обстёбываете, а самих же объебать с полпинка можно. У которой бабы морда красивее намазана и манеры блядоватее, с той и жизнь свою готовы связать! А это всё потому что вы, — в сути своей, — животные! И нужно вам только одно!
— Пожалуй, да... — отвечаю как бы с грустью за всех мужчин. — Так оно и есть...
А хули? У меня и было право отвечать за всех, потому что я тогда, почти как Адам, во всём мире и был единственным мужиком. Подводники не в счёт. Хотя, моряки, между нами, мальчиками, тоже на баб набрасываются, едва на берег сойдут. Или вы хотите сказать, что подводники — исключение и половой жизни чураются? Это вы лучше самим подводникам расскажите.
А я с Елизаветой спорить не стал. Королеве, когда гневается, лучше не перечить — себе же дороже.
Вообще, Лизка — мировая баба — грех жаловаться. Она хоть и с аристократскими замашками, но, ежели подход найти, то ладить с ней можно.
Бывает, конечно, словом как оса жалит. Прильёт моча в голову, так и давай склочничать: "Ты мужик или хрен поросячий? Другой давно бы уже дом из камней сложил, а мы всё как БОМЖи в кустах ютимся! Сколько нам ещё здесь торчать?! Хоть бы плот смастерил — ни черта не умеешь, бездарь! Лодку свою — и ту проебал! Может, на другом конце планеты уже цивилизация образовалась, а королевой не знают, кого выбрать? Да и люди там, небось, в нормальные сортиры ходят — с биде и хрустальными люстрами! Только мы с тобой, как дворняги — на кортках под деревцом и лопухом подтёрся!"
В общем, критикует меня и ущемляет достоинство. Зато иной раз, напротив, в хорошем духе проснётся — Элвиса Пресли напевает, хихикает звонко и взглядом, полным намёков, меня окидывает. А как свечереет, так она слонохрючий хобот полямзает, кокосом запьёт, в ноготках своих пошебуршит-поковыряется, а потом и ко мне подляжет. Устроится уютно под крылышком — как кошечка — вся клубочком свернётся и мурлычет приятности:
— Крутой ты всё-таки мужик, Бенька! Не знаю, что б я без тебя делала... Плавала бы сейчас где-нибудь синяя да разбухшая среди прочих... Ты, душа, зла-то на меня не держи — не молодая я уже и про грешки свои ведаю. Тебя хоть и чморю иногда, а ведь всё равно люблю как никого ещё не любила! Ты и хрюка стреножить могёшь, и в сексе проворен как Сатана, и лодку водить умеешь!"
Такая вот она взбалмошная, Лизка — изольёт, что на сердце накопилось, причём без разбору — что похвалу, что гадости, а потом сама же с нежностями ко мне пристаёт. Прелесть, а не женщина!
Намилуемся с ней вдоволь, возлежим на песке, на звёзды пялимся, а она мне ещё:
— А хочешь, когда домой возвратимся, я тебя в чины произведу? Первым адмиралом британской флотилии будешь! А что? Мужик ты свойский, трудностями закалённый. Да и я, думаю, лет двадцать-тридцать наверняка ещё проживу. Чувствую себя пока что охуительно!
Ну, мне, ясное дело, такие слова по душе. Лежу, по пузу себя поглаживаю, луной любуюсь и соглашаюсь с ней в мыслях: "Дело баба говорит. Причём, что характерно, не дура "тук-тук — сиди я сама открою", а королева аглицкая. А королевы, братцы мои, в мужиках разбираются и комплименты кому попало не сыплют".
— Не дрейфь, Лизух, — отвечаю ей. — Авось выкарабкаемся…
Я всегда так людей утешаю. Даже когда совершенно не представляю, как именно надо выкарабкиваться. Однако мне верят. Оптимист я в душе потому что.
ноябрь 2008
|
|
В ОГЛАВЛЕНИЕ